Главная » О смысле жизни, ПЕДАГОГИКА, Педагогика гуманная » О смысле жизни. Ш.А.Амонашвили

312 просмотров

amonashvili-aphor

Перед тем как прийти к вам, я долго думал над этой проблемой. Думал, как построить лекцию, чтобы было интересно. Тем не менее, не обошелся без тех путей, которые уже проложены в философии и по которым исследуется этот феномен, эта самая большая задача — смысл жизни. Я свою лекцию назвал так: «О смысле жизни», ибо назвать вам смысл жизни я не могу, но какой может быть субъективный подход к поиску смысла жизни — по этому поводу я осмелюсь с вами поделиться некоторыми мыслями и, конечно, при этом пользовался теми источниками, которые мы издавали в серии «Антологии гуманной педагогики»[19], да и не только этими.

Свои размышления построю в такой последовательности.

Вначале я хотел бы вспомнить случай, который недавно произошел со мной в Кирове, где я проводил семинар.

Потом я попытаюсь проанализировать судьбу трех личностей, среди которых будут Владимир Иванович Вернадский, Лев Николаевич Толстой, и, с вашего позволения, расскажу о своей судьбе тоже.

Я пришел к выводу, изучая философскую литературу, что смысл жизни складывается в биографии человека. Иногда смысл жизни люди ищут поздно, как это произошло с Вернадским и Толстым, потому что они поздно осознали свою суть. Одному было более 50 лет, другому более 40 лет, когда они вплотную занялись философией жизни и смыслом своей жизни.

Заранее хочу извиться и попросить у вас прощения. Не думайте, что я хочу приравнять себя к таким величайшим именам. Дело в том, что любой из вас, кто только захочет искать свое предназначение, может сравнивать себя, свою судьбу, свои поиски с теми, которые уже сложились в истории и остались для нас как реликвии, как высочайшие познавательные источники. Вот только с этой целью.

После того, как я изложу эти истории, попытаюсь сделать возможные обобщения, но будут они, конечно, весьма субъективные, ибо в поиске философии жизни мы можем только исходить из субъективных начал. То есть, смысл жизни не есть такая вещь, которую можно купить, можно найти, можно вычитать в книгах, можно подарить кому-либо, попросить, одолжить у кого-то. Здесь этого нет. Здесь действует лишь субъективная реальность, которая принуждает нас искать смысл жизни внутри самих себя. Вот логика, по которой я хотел бы предложить вам свои размышления.

Итак, случай, который произошел совсем недавно. Я только что вернулся из Кирова, где проводил семинар с учителями. На сцену, где я, как обычно, провожу уроки, чтобы учителя увидели процессуальность гуманной педагогики, — ибо словами объясняешь, а им хочется еще увидеть, как это делается, — я пригласил детей пятого класса. Урок был посвящен теме мудроречия. Я записывал на доске много разных мудрых высказываний: «В начале было Слово», или же пословицы и поговорки, над которыми надо было размышлять. Затем предложил детям расшифровать записи с помощью рунного алфавита и применить расшифрованные слова в мудрых высказываниях. Это был урок развития речи, духовности, утверждения личности. После того как урок закончился, я попрощался с детьми, всем пожал руку, они сошли со сцены, а на ней оставил троих. Я им сказал, что они на этом уроке восхитили меня. Сказал, что мечтаю сейчас о том, чтобы спустя десять, пятнадцать лет, когда я буду очень старым, если, конечно, буду жив, встретиться с ними, с одаренными, мыслящими людьми, которые несут мудрость в себе и дарят мудрость другим. Я пожал каждому руку, двое ушли сразу, а третий остался на сцене. Вот на этом случае я останавливаю ваше внимание. Спрашиваю мальчика: «А в чем дело?» А он мне говорит: «Я вам что-то хочу сказать». Я держу в руке микрофон и говорю: «Давай, скажи». «Нет, без микрофона», — говорит он. И потом, сунув свои губы прямо мне в ухо, шепчет: «Спасибо вам, на этом уроке я нашел смысл жизни». Само слово: смысл жизни, это словосочетание, вообще на уроке не произносилось. И об этом не говорили, я и не думал, что веду детей к познанию смысла жизни. Он сказал это, сам пожал мне руку, спустился и ушел. Я даже не успел спросить: «А каков твой смысл жизни, о чем идет речь?» Зная многих детей, многих людей, так же как, наверное, и вы тоже, убеждаюсь в том, что действительно иногда человеку может открыться свой смысл жизни в раннем возрасте, а может открыться в очень позднем возрасте, а можно так уйти из жизни, что вообще не найти свой смысл жизни. Бывает и то, и другое, и третье. Но бывает и более драматичное.

А теперь рассказ в том порядке, который я предложил.

Вначале расскажу о себе. Повторяю еще раз, дорогие мои друзья, рассказываю о себе не потому, что воображаю себя кем-либо, — вовсе нет. Я полагаю, что каждый из вас мог бы воспользоваться этим, ибо мы ищем судьбу в себе, ищем смысл жизни в самом себе, а своя биография есть лучший источник поиска смысла жизни. Кстати, если кто-то находится в поиске смысла жизни, именно ваша биография во многом в этом вам поможет. Только надо очень дотошно восстанавливать все: и узловые события, и «малозначимые» моменты, свои устремления, все, что к вам приходило и отходило от вас, отношения с людьми — как вы относились к ним и как они относились к вам. Все это надо осмыслить трезво, без всяких пристрастий. И, может быть, мы найдем то, что могли бы назвать смыслом своей жизни.

Итак, что я хочу о себе сказать. В молодые годы, будучи еще школьником, я не задумывался о смысле жизни, а задумывался о профессии. Я выбрал для себя профессию журналиста, но, к сожалению, выбор не состоялся. Когда я пришел в университет и хотел поступить на этот факультет (у меня была золотая медаль, и меня должны были принять без экзаменов), — мне сказали, что список медалистов уже заполнен и мест больше нет. Как будто случайность. Тогда это была для меня случайность, притом такая, которая разрушала всю мою жизнь, ибо мечтал об этом, начиная с седьмого класса. И вот ничего не получается. А у меня не было покровителей, которые могли бы помочь мне.

Стою в холле университета, растерянный и обреченный. В это время ко мне подходит мой одноклассник и, узнав о моей беде, говорит: «А какая тебе разница, на какой факультет поступать, давай на востоковедческий поступим». Слово «востоковедческий» я услышал впервые, что это за факультет не знал. Но махнул рукой и сказал (само слово мне понравилось: востоковедческий): «Ну, хорошо». Подошли к окошку, сдали свои документы, и меня зачислили. Как будто опять свершилась случайность. Сейчас, конечно, верю, смотря на все эти события с сегодняшнего дня, — мне уже семьдесят пять лет, — что никаких случайностей не бывает. Таким путем «рука ведущая» вела меня к тому, к чему, как я сейчас понимаю, призывало скрытое от меня предназначение.

Отец погиб на войне, была у меня младшая сестра, она еще училась в школе, а мама болела сердцем и не могла работать. На пенсию матери мы жили, и спасала еще моя маленькая стипендия. А на втором курсе мне вообще сняли стипендию — я не владел русским языком и не смог сдать экзамен по военному делу. Если бы экзамены принимали на грузинском языке, я бы сдал. Но по-русски я просто не мог многое объяснить. Зато я выучил в течение года персидский язык, прекрасно выучил, мог переводить Омара Хайяма и делать сообщения. А мне нужно было поддерживать семью. Я пошел в райком комсомола и попросил дать мне какую-нибудь работу. Мне было все равно какую работу… Но там сказали: «Освободилось место пионервожатого в школе. Будешь пионервожатым?» «А зарплата какая?» — спросил я. Сказали: «45 рублей». Это было хорошо. Стипендии нет, но буду получать зарплату чуть больше стипендии. Так я, студент второго курса, начал работать в школе.

Школу я недолюбливал, свою родную школу. В школе меня постоянно сопровождал неуспех. Это только после того, как ко мне пришла «моя» учительница Варо Вардиашвили, я выпрямился, а до этого был просто отстающим учеником. Еле-еле, условно, меня переводили из класса в класс, и бывали случаи, когда давали переэкзаменовку на осень по химии, по физике. И мне приходилось скрывать это от матери и от близких тоже. Находясь в деревне, я прятался в виноградниках и там зубрил эти предметы. В общем, школу недолюбливал, недолюбливал своих многих учителей. Была только одна единственная учительница, которую я очень полюбил, но стать учителем я в своей жизни не мечтал и не мог мечтать.

Так случайно меня направили в школу. Но была ли это случайность? Я пионервожатый, в школе 800 пионеров, огромная школа. Я хожу с пионерским галстуком, потому что так было велено нам, а по вечерам бегаю в университет, где проходят лекции, и забываю снять пионерский галстук. Меня высмеивали девушки; неловко было, но надо было выдержать.

Был такой случай: я поднимался на четвертый этаж, я — «генерал» пионеров, а наверху вдруг появился мальчик. Он несся, облокотившись на перила, никого и ничего не замечая перед собой, и навалился на меня, чуть не сбросив с лестницы. Я возмутился и дал мальчику пощечину. Вы помните, Антон Семенович Макаренко в «Педагогической поэме» тоже рассказывает, как дал пощечину колонисту. Но потом, в других сочинениях, он говорил, что этого не было, он это просто придумал, чтобы было с чего начинать. Он, правда, этого не делал, а я, вот, ударил мальчика. Мальчик посмотрел на меня с удивлением, сжал кулаки и процедил сквозь зубы: «О-ох, о-ох». Это означало: «Я бы дал тебе сдачи, но нельзя, потому что нельзя». Он ушел прочь, а озлобленное лицо мальчика лишило мне покоя. Начал искать причину в себе. Всю ночь не мог заснуть. Утром рано иду в школу и ищу этого мальчика. У меня 800 пионеров, но не знаю, кто он. Захожу в один класс, в другой, третий. Спрашиваю у детей: «Вот такой мальчик?» И в одном шестом классе мне говорят: «А, вы ищете Ачико Гогелия, его вчера взяли на сборы, ведь он у нас спортсмен!» Спустя несколько дней в газете «Советский спорт» я прочел сообщение о том, что этот мой пионер, Ачико Гогелия, занял первое место, стал чемпионом Советского Союза по фехтованию среди юниоров. И это тоже вроде бы случайность.

Понимаете, хорошие мои друзья, я исследую свою биографию и ищу там те причины, которые меня примагничивали к школьной жизни. Притом так, что я до сих пор отойти от нее не то что не могу, а просто не хочу. Но тогда о смысле жизни я не задумывался. Какой там смысл жизни: надо было как-нибудь помогать семье, закончить университет… И весь день, с утра до поздней ночи, я был занят этими заботами. Я начал читать педагогические книги, чтобы для себя понять, почему я ударил мальчика. Меня самого никогда никто не ударял, ни отец, ни мать, и никто другой. Этого со мной никогда не было. А я посмел. Читал в первую очередь Макаренко. Я пристрастился к его книгам и многое для себя познал. И самое главное: мне понравилась сама жизнь Макаренко и та система, которую он предлагал.

Опять происходит некий случай. В университете начинается курс педагогики и мне читает лекции известный профессор, академик тогдашней Академии педагогических наук России Давид Онисимович Лордкипанидзе[20]. Я начал с ним обсуждать некие проблемы. То есть, имея опыт (я студент-практик) и зная теорию, я задавал ему некие вопросы, то и дело возражал против его теории. Он иногда возмущался из-за моих вопросов, но, тем не менее, терпел. И в этой дискуссии опять возникает случай. Я узнаю, что та школа, в которой я работаю, есть полное отражение той теории, которую излагает профессор. А во мне бунтует опыт моей школьной жизни, тот опыт, через который прошел сам, будучи учеником, и опыт, который я набираю теперь в роли пионервожатого в той же самой школе, где я учился. Тот же самый авторитаризм и в теории, и в практике. И я задумался над тем, могу ли, должен ли я так же поступать со своими пионерами, как со мной когда-то поступали мои учителя — властно, начальственно.

Прошел всего год, и я понял, что, оказывается, этих детей очень люблю. За время работы пионервожатым мне не раз предлагали более высокооплачиваемую должность в райкоме комсомола — отказывался, в университете — отказывался. Не знаю, что меня тогда удерживало в школе. Это же была более сложная работа, чем кабинетная, там я мог быть начальником и продвигаться дальше. Но почему-то мне хотелось работать именно здесь. Теперь я не могу назвать точную дату, когда именно и в связи с чем возникла во мне такая сложная привязанность к детям. И когда мне предложили стать аспирантом по педагогике, я согласился с радостью. Будучи аспирантом, я пристрастился к чтению классиков — Ушинского, Песталоцци, Коменского, Локка, Руссо, Квинтилиана, Макаренко, Гогебашвили, Дистервега, Монтессори, Пирогова… Они восхищали и удивляли меня своей простотой, ясностью, глубиной понимания ребенка. Тогда имя Сухомлинского еще не было известно. Классики педагогики дали мне понять, в чем мудрость воспитания: не в том, что детей надо любить, а в том, как их надо любить. И они показывали мне путь — путь духовного гуманизма. В начале это напугало меня — что это за духовность? Когда я читал, скажем, Коменского или Песталоцци, я то и дело отбрасывал некую духовность и выписывал из них те приемы и способы, которые укладывались в рамки советской педагогики и материалистического восприятия педагогического мира. Дальше — защита диссертации. До сих пор я не могу признать свою кандидатскую диссертацию. Я никогда не называю эту книгу среди моих трудов, потому что это было сплошное подтверждение той диктатуры пролетариата в школе, в условиях которой мы все тогда жили, хотя авторитаризм и императивность до сих пор не отходят от нашей школы.

И вот, став более свободным, я узнал о Давыдове[21], об Эльконине[22], и, в первую очередь, о Занкове[23]. Приехал специально в Москву, чтобы их увидеть, узнать, кто они такие. Занков подружился со мной, потом и Давыдов с Элькониным. Я возвращался домой каждый раз как окрыленный, и возглавил вместе со своими коллегами массовую экспериментальную практику в школах Грузии. О смысле жизни я еще не задумывался. Этот смысл жизни как понятие для меня не существовало. Я просто жил и увлеченно трудился.

Не знаю, в который раз я перечитываю работы Толстого: «О жизни», «Исповедь», «В чем моя вера?», и каждый раз нахожу в них некое описание своей бытности. Он тоже не задумывался, а просто жил. И как будто это «просто жить» и было для него педагогическим смыслом жизни. Но в той мере, в какой мы со своими коллегами вместе утверждали свои педагогические ценности, я чувствовал, что во мне прямо изнутри вырастает некая идея. Я то и дело боялся ее, отгонял от себя, прятал в подтекстах, но вот пишешь что-нибудь, и она сама садится на бумагу. Это меня пугало. Идея объединяла в себе смысл духовности, доброты, свободы, любви. А ни один советский учебник педагогики о доброте, о любви, о духовности, о таких вещах ни слова не молвил. Я боялся этого и, конечно, знал, что меня печатать никто не будет. Тем не менее, попробовал. Но из Москвы от очень мною уважаемого, ныне покойного, академика Скаткина[24] и других специалистов я получал отрицательные отзывы. Академик Скаткин был очень деликатным человеком и, видимо, понимал меня. Спустя годы мы с ним подружились, и он даже ссылался иногда на меня в своих книгах. А в Грузии вовсе не принимали моих статей. Я научился искусно закладывать их в подтексты. И увидел: кто-то закрывает глаза, кто-то не догадывается. Так появились первые статьи и книги.

Был у меня такой случай, когда… Опять случай… Когда я взял своих пионеров и повел в церковь Кашуэти[25]. Это старинная церковь в Тбилиси, очень интересная, древнейшая. И даже не думал, почему повел, наверное, потому, чтобы показать культурную ценность детям, — в центре Тбилиси стоит этот великолепный храм. Но на другой день меня пригласили в райком комсомола и сказали: «На этот раз мы тебя прощаем, но больше детей туда не води, ты — коммунист».

Так я прожил до 1972-73 года. А дальше начал разбираться в своей педагогике. И находился в длительном поиске: писал дневники, общался и беседовал с классиками, изучал школьную действительность. Особенно перед сном любил долго размышлять: «А что я, в конце концов, ищу? Какое хочу предложить ребенку воспитание? Что есть для меня педагогика? Что я в ней должен сделать?» Эти вопросы не давали мне покоя. И постепенно вырисовывалась идея духовности и гуманности. Эту идею я еще не понимал в полной мере, но устремился к ней всей своей сущностью.

Шли годы, и когда в 1989 году меня избрали членом Верховного Совета СССР, и я был вынужден жить в Москве, тогда в мои руки попали источники, которые помогли мне понять самого себя. Кто-то передал мне книгу «Зов». Я по опыту убедился, что книги умеют находить того, кто в них нуждается. Со мною это часто происходит, что случайностями уже не назовешь. Мне было непонятно, что это за зов, кто меня зовет, кто этот Учитель. В Верховном Совете я сидел в третьем ряду, передо мной в президиуме сидела вся власть, а я читал. Кстати говоря, А.И.Лукьянов[26], который председательствовал на Верховном Совете, не раз меня спрашивал: «А что ты там читаешь, нельзя ли мне тоже почитать?» Он был очень общительным человеком. Я ему показываю — «Зов». «Да, — говорил он, — это не похоже на мои стихи». Он был поэтом. А когда я получил ксерокопию книги «Община»[27], вот тогда я был весьма озадачен. Это потому, что в «Общине» излагаются те же самые идеи, мысли, которые я стараюсь утверждать в книгах «Здравствуйте, дети!», «Как живете, дети?», «Единство цели». Эти книги, которые прославили меня в российском пространстве, вышли большими тиражами в начале восьмидесятых годов. Иногда я в этих текстах выделяю жирным шрифтом некие мысли. И вот эти некие мысли часто совпадают с теми, что я вычитывал в «Общине». Я никогда в жизни не занимался плагиатом, а если бы даже и занимался, то я впервые узнал об этой книге и впервые ее видел. Вы сами знаете, мало кто был осведомлен тогда об этих книгах. Так определилась во мне идея гуманно-личностного подхода, идея духовного гуманизма в педагогике.

Я пытаюсь определить свой смысл жизни, заглядывая в свою биографию, анализируя пройденный путь. Шестидесятые, особенно семидесятые годы, были в моей жизни весьма драматическими временами, когда я или должен был бросить все и уйти из педагогического мира насовсем, или должен был выстоять. Давление со стороны высших партийных и правительственных органов было мощным. Каждую неделю меня вызывали в разные инстанции писать опровержения на доносы, давать пояснения на те статьи, которые публиковались в газетах.

В партийных газетах меня называли «буржуазным педагогом» и считали, что эти идеи противоречат советской, то есть, партийной педагогике. А какие это были буржуазные идеи? Просто тогда речь шла о развитии. И даже идеи развития и безотметочного обучения воспринимались как буржуазные. Вот каким образом авторитаризм господствовал в нашей действительности. Были и такие сложные, критические периоды, когда министерство закрывало лабораторию. Я тогда был на грани, хотел бросить все и уйти вообще. В семье возник конфликт. «Как ты можешь уйти из школы!» — возмущалась жена. Все: семья, мои дети, коллеги — требовали, чтобы я вернулся обратно и сделал все, чтобы восстановить лабораторию. Я рискнул сделать это с помощью моих московских друзей — Давыдова, Фельдштейна[28], Матятина[29]. Они через Президиум Академии педагогических наук, через газету «Правда» сделали все, чтобы не допустить закрытия лаборатории. И случилось невероятное: приказ министра был аннулирован, лаборатория была восстановлена, нас опять допустили в школу. После таких критических периодов передо мной возникал вопрос: какая сила сдерживала меня, чтобы не бросить начатое дело, не отойти от идеи. Ведь было очень сложно, и речь шла не только об идеях, но и о жизни семьи.

А теперь для меня смысл жизни уже определен, я знаю, чего хочу. Другого, наверное, никогда не захочу. Хочу развивать эти идеи вместе со своими коллегами. Знаю, что один этого не сделаю, надо, чтобы и другие поддержали. Хочу развить духовный аспект педагогического сознания, ввести в педагогическое сознание четвертое измерение. Конечно, я говорю: хочу это сделать, но не думаю, что один это делаю и первым начал делать.

Классика педагогики давно это начала делать, я просто последователь классики педагогики, стараюсь ее ценности привнести в нынешнее педагогическое сознание. Я ни перед чем теперь не отступлю, что бы там в моей жизни ни было. Во-первых, уже имею опыт, глубочайшую веру в то, что я делаю, и это — могущественнейшая сила, а не просто чувствознание. Это скорее собиратель всех войск внутри нас. Если в нас что-то есть, какое-либо войско, верьте, и вера соберет его, и человек станет мощным, сильным, даже физически, не говоря уже о духовном мире. Такова моя история и мой поиск смысла жизни.

А теперь я хочу рассказать вам о Вернадском, об этом удивительном человеке. На днях здесь проходила презентация новой книги Людмилы Васильевны Шапошниковой[30], где даются прекрасные описания историй нескольких величайших мыслителей, в том числе и Вернадского. Автор приводит почти полный дневник Вернадского о тех видениях, которые были у него, когда он тяжело болел. Об этом дневнике я знал и раньше, они публиковались в сочинениях Вернадского, а я любил Вернадского — его идеи очень созвучны с педагогикой, он очень много внимания обращал на образование — и знал Вернадского. Тем более что я недавно выпустил в «Антологии» том о Вернадском и сам комментировал этот том.

И вот какая история случилась с ним. Это было в 1920 году, а он родился в 1863 году. Он тяжело заболел. Приплыл в Ялту на теплоходе. Там было много народу, грязь, жара… Видимо, он схватил инфекцию и заболел тифом. Было тяжелое состояние, высокая температура, и он долго лежал в постели. Он находился в том состоянии, которое он сам назвал параллельной жизнью. То есть: вот — реальная жизнь, он в постели, у него температура, он при смерти, но вот — другая жизнь, в которой он находится. А что это за жизнь? Он видит себя, точнее, не видит, а действует: создает институты; разъезжает по странам — в Америке иногда гуляет с женой по берегу океана, переписывается с женой, встречается с друзьями в Англии, в Италии, в Германии, в других странах; издает и переиздает свои книги, редактирует эти книги; в нем зарождаются некие новые идеи, совершенно новые идеи, научные ценности; проводит различные совещания и симпозиумы, — ведет по всему миру мощнейшую деятельность, именно деятельность. Он подчеркивает: «Это не был сон, я в любой момент мог бы отключиться от этого. Я все это видел в бодрствующем состоянии и в любой момент мог бы поговорить с женой или с кем-либо угодно». Но, тем не менее, это не была та реальная жизнь, которая земная, это была другая жизнь. И именно в этой другой жизни он иногда говорит: «Мне было указано, мне было дано», но не уточняет, кем было указано, что указано. И тут же, в одном месте, он говорит буквально следующее: «Мне предписано, это моя миссия, я должен открыть и развить науку о живом веществе. Я открыл в себе свою миссию, я почувствовал в себе даймона Сократа». И называет: это — живое вещество, которое он должен утвердить и развить в связи с этим в целую науку. И раз он открыл это в себе, то потом и начинается его параллельная жизнь, когда он уже едет в Америку, чтобы создать там специальный институт, там уже деньги собирают, пожертвования, ему дают возможность разыскать ученых, которые вместе с ним будут работать, он имеет право приглашать любого ученого. Это все в параллельной жизни. И там же он говорит: «Я буду жить до 80–84 лет, до такого возраста, а потом уйду из жизни. И в конце своей жизни я уединюсь и напишу книгу под названием „Диалог со смертью“». Он пишет эту книгу, и потом, как будто, оставляет завещание, как издать эту книгу, кому доверить издать, как переводить, чтобы весь перевод был очень точным, и беспокоится, чтобы это было сделано очень красиво. «И так ухожу из жизни», — говорит он и затем прослеживает судьбу своих дел в течение двух или нескольких лет. Вот такую жизнь он видел в себе. Что дальше происходит? Как описывает Людмила Васильевна в своей книге, он практически все это выполнил. Все, что было там задумано или прожито им. Если возьмете Большой энциклопедический словарь и найдете там фамилию Вернадского, то увидите достаточно пространное, по сравнению с другими мыслителями, описание тех дел, которые он совершил в России и вне России: какие он открывал институты, лаборатории — иногда сам руководил, иногда другие руководили, что он издавал и сколько направлений развил — дал основу разным направлениям в науках, во многих науках, в том числе зародилась и новая философия, и понятие «ноосферы» — это, конечно, сплошная и философия, и сугубо материалистическая наука. Такова биография Вернадского. С одной стороны, реальная биография, с другой стороны, та параллельная жизнь, где он постигает свою суть: зачем он находится в земных условиях, почему он родился; причина своего рождения ему открывается в этой параллельной жизни. Вот такая другая история. И он не раз размышляет. Он не говорит о смысле жизни, но то, что он говорит: почему так надо делать, а не так, что надо издавать и что не надо издавать, кого надо защищать и кого не надо защищать, как он видит образование или управление страной, и т. д. и т. п., — если все это осмыслить, конечно, есть утверждение некоего возвышенного смысла жизни. А самым главным смыслом жизни для него была наука. Учредить, утвердить науку, ее ценности, новые идеи, беречь науку и способствовать тому, чтобы именно наука руководила людьми, — наука, которая не знает ничего, кроме истины. Он мечтал еще о том, чтобы во власть пришли ученые и ученым сознанием правили страной. Вот таковы ценности и смысл жизни у Вернадского.

А теперь этот удивительный Толстой. Меня поражает особенно одна его работа — «Исповедь». Поражает, знаете, почему? Там он до такой степени открытый, до такой степени, что дальше нельзя. Иногда даже боишься за него, как он осмелился так открыто говорить о себе, о своей жизни, о тех мыслях, которые когда-то были в нем, и о тех делах, которые он свершал и, может быть, скрывал до поры до времени. В этой исповеди он открыт до последней грани.

Как складывалась его биография в связи с поиском смысла жизни? Она складывалась примерно следующим образом. Его крестили в раннем детстве, и он был воспитан в христианском духе, в православной духовности. Он молился, ходил в церковь, читал соответствующие книги и был в этом плане порядочным мальчиком. Когда ему было одиннадцать лет, к ним пришел некий Володя, гимназист, который сообщил старшим братьям Льва Николаевича, — его тоже пригласили старшие братья послушать, что тот говорит, — что, оказывается, в гимназии открыли новость, что Бога нет. Это так ошарашило их, и они так живо обсуждали этот вопрос, — правда это или неправда, — что на каждого из них произвело глубокое впечатление. Один из братьев, Дмитрий, остался после этого, тем не менее, глубоко верующим, даже — более верующим. Но потом молодым ушел из жизни, скончался от чахотки.

Однако сам Лев Николаевич Толстой после этого перестал ходить в церковь, молиться, как-то охладел к церкви. Еще открывается нам: он говорит, что «я и раньше не верил в Бога, я не знал этого, это была не вера, а это было, скорее всего, доверие к чему-то, чем была вера». И с легкостью отошел от этого. Будучи восемнадцатилетним, он уже начал кое-что писать, и одновременно поставил перед собой вопрос смысла жизни. Вот что он говорит: «Моим смыслом жизни стало совершенствование». Совершенствование в чем? И он, так как отошел от Бога, то есть, суть Бога уже в нем не присутствовала, — признавал Бога, но не воспринимал Его как смысл жизни, — то смысл своего становления он видел только в физическом и умственном совершенствовании. Он изощрялся во всех этих сферах, чтобы много читать и заниматься физическим трудом. И он был, кстати сказать, хорошим тружеником. Вместе с крестьянами работал, так же, как и они, не уставая. И он совершенствовался в этом. То есть, это стало для него смыслом жизни.

Потом Толстой оказался в Санкт-Петербурге. Кстати говоря, он бросил университет в Казани, где учился. Ушел со второго курса. Шесть месяцев или один год проучился в группе востоковедения, потом — на юридическом факультете, а затем бросил все и уехал в Санкт-Петербург, и там оказался среди богемских братьев, то есть среди молодых людей, поэтов, художников, у которых была своя философия. А эта философия была такая: жизнь развивается, общество развивается, но развивают их люди-интеллектуалы, а среди интеллектуалов самыми важными являются художники и поэты. «Поэты и художники — это мы, которые ведем народ, а для этого мы должны писать». А в чем была для них теория и смысл жизни? Она была в том, как он говорит, «мы писали о том, о чем сами не знали, и воспитывали людей так, как сами не знали, как надо воспитывать», то есть давали людям то, о чем сами не знали. Это такой странный подход. Чем это объясняется? Тем, что «это все вдохновение, а откуда берется вдохновение, мы не знаем, вот ты — вдохновляешься, пишешь, а это даешь народу», как будто ты не зависим от своего произведения. Эту теорию он вынашивал долго.

Но там же признавался, что ему не нравилось сообщество этих людей. Это были пакостные, мелкие люди, иногда предавали друг друга, спорили между собой. И то, что они спорили между собой, заставило задуматься: значит, нет истины, раз такой возникает спор между якобы поэтами и художниками. «Мои писания, — говорил он, — тогдашнего времени были такие: они отчасти и насмешливые, отчасти я хотел показать себя, хотел прославиться, иметь деньги, и я это имел, мне аплодировали, мне доставались большие гонорары, я жил вольготно, у меня были женщины, было все»…

А потом участвовал в войне. Эта война тоже породила в нем некий смысл жизни. Я не знаю, назвать это, опять-таки, желанием прославиться, возвыситься над кем-то, потому что он сам об этом так говорит: «Хотел возвыситься, хотел жить лучше, чем другие, иметь больше, чем другие, прославиться даже больше, чем Пушкин, чем Шекспир, чем Мольер»… Прославиться больше — он к этому стремился! Совершенствование, в этом плане, уже проходило в нем. «Это становится, — говорил он, — смыслом жизни». И вот то, что он вспоминает в связи с этим, когда он уже как будто далек от Бога, — для него материальные блага становятся высшими ценностями, — когда он вспоминает уже в сорокалетнем возрасте об этом прошлом, он открывает нам удивительную свою тайну, жуткую тайну, от которой дрожь пробирает. Он говорил: «Я убивал, я насиловал, я отнимал, я воровал, я делал все это. А теперь мне очень трудно, жутко все это вспоминать». Он насиловал своих крестьян, а на войне убивал людей. Он сам говорил эту правду, он не мог лгать.

Это — исповедь, а не литературное произведение. Это есть исповедь, открытый текст его души. Но потом видит, что оказывается это не жизнь. И после того, как он женился, — а тогда ему уже было 28–29 лет, — вдруг на него нападают некие минуты, когда он просто не знает, где находится и чем занимается. Перед ним возникает большой вопросительный знак: «Зачем?» Он до этого хотел расширить свое большое имение в Самаре. У него 600 голов лошадей, а хочет иметь больше. Но вдруг возникает вопрос: «А зачем мне все это?» — «Хорошо, буду иметь больше, много буду иметь, а дальше, зачем?» Он любит жену. — «А дальше, а зачем?» Он воспитывает детей. — «А дальше, а зачем?» Пишет книги. — «А дальше, а зачем?» Вот этот вопрос: «Зачем я должен это делать?» — все больше и больше довлеет над ним.

И он не может найти ответа, а раз не может, приходит к выводу: или надо сунуть голову в петлю, или же застрелиться. Или одно, или другое. Он, кстати, часто носил с собой веревку для того, чтобы это свершить, или выходил в лес с охотничьим ружьем. И он был близок к этому, очень близок, как он это описывает, а мы просто должны верить, ведь он слова не говорит без правды. В поисках ответа на вопрос: «А зачем, зачем?» он открывает вдруг в себе, в себе, подчеркиваю, Бога, то есть он возвращается к тому, от чего начал отходить, открывает смысл Бога, ибо другого ответа на вопрос: «Зачем?» — нет. «Ведь, — говорит он, — меня кто-то породил, я же не птенчик, который выбросился из гнезда, лежит в глубокой траве и там пищит. Ведь кто-то меня любил, кто-то породил, кто-то кормил, кто-то вынашивал? А кто это?» — спрашивает он и дает ответ: «Никто другой — Бог. Другой не может быть. И у Бога тоже свой смысл жизни, нам надо догадаться, постичь или постараться познать смысл жизни Творца. Если мы на этом пути будем находиться, то нам достанется смысл нашей личной жизни».

И он всячески устремился к этому. Как только он вернулся к прошлому, точнее, обновил это прошлое, конечно же, в другом смысле, — тогда он бессознательно верил в Бога, а сейчас он пришел к Богу сознательно, — это было уже другое состояние, ему скоро уже будет пятьдесят лет, — как только он это открыл в себе и сказал: «Сейчас предо мной уже свет, уже путь открывается», — он делает резкий отход от прежней жизни. Резкий, повторяю, очень резкий, до такой степени, что окружающие удивляются, что же с ним происходит, что это такое.

Он уже не признает свое общество, не признает общество своего уровня, стремится быть как крестьяне, любит с ними быть, хочет раздать всем свое имение, свое имущество, только жена, члены семьи противятся, потому что говорят: «А нам тоже необходимо наследство». «Раздашь, — спрашивают они, — а потом что с нами будет?» Он хочет все это сделать. Ему этого не позволяют, и в связи с этим возникает драма в семье. Повторяю, эта позиция осталась в нем до конца жизни. Может быть, потому он бросил семью, а, в конце концов, и ушел. Об этом я уже не знаю, об этом не пишется. Может, это и было причиной семейного конфликта. Изменяешь образ жизни — и возникает иной смысл жизни.

Мой смысл жизни дальше гуманной педагогики не идет, этого достаточно для утверждения. Смысл жизни Вернадского — наука, и хотя он говорил: «Я глубоко верующий человек, верю в Бога»… И хотя у него свое понятие о Боге, но он дальше не идет, Бога не ищет в своей науке, допускает, но не ищет. А Толстой ищет Высшее, от Которого и наука рождается, и все остальное рождается. И сознание наше досталось нам от Него. И высший смысл жизни, который преподнес нам Толстой — это смысл Бога и путь Бога, открытие в себе Бога.

Но вот что еще произошло с ним. Приняв Бога, он задумался над тем, каковы источники для веры. Эти источники есть Благовестие, Евангелие. И он ставит такой вопрос: «В Евангелии (которое он называет Благовестием, когда переводит Евангелие, именно так называет, от этого слова), в Благовестии воистину есть истина, это действительно есть истина, там есть истина, но есть и неправда, ложь. А мне нужно разобраться, что в этом — правда, а что — ложь». И начинает этим заниматься. Тогда и происходит большой конфликт с церковью, когда он, пересматривая Евангелие, отводит некие тексты, дает толкования неким текстам, чистит этот текст, исходя уже из истинных принципов самого Христа, скажем: непротивление злу, любовь… Это доводит до полного совершенства, до полного восприятия, как самый высший смысл жизни. Эти ценности им кладутся в основу, и получается у него другой текст, другое Святое Писание.

Почему эти величайшие книги не печатались? Мне представляется, дорогие мои друзья, и где-то я вычитал, что Россия не имеет своего высшего мудреца. Россия не имеет, и многие страны не имеют. Восток имеет: Конфуций, Лао-Цзы, Будда — это величайшие мыслители мира. Платон, Сократ, Аристотель — вот это мыслители мира.

Если мы будем искать мудреца в России — это Толстой. Это только Толстой. Беда вот в чем: его самые величайшие творения, которые не литературные (не «Война и мир», не «Анна Каренина», не «Воскресенье»), где он философ, мыслитель, сущность совершенно иного склада, — вот эти творения нам неизвестны. Все читают, скажем, «Анну Каренину», а «Исповедь» не знают. Не знают также «О жизни». Это удивительное философское эссе, в котором он очень близко подходит или даже опережает идеи, которые заложены в буддизме. Он принимает ценности буддизма, идеи Конфуция, ведет эти ценности и идеи дальше: совершенствует Новый Завет.

Он идет к священникам, допытывается: «А в чем вера?» И знаете, получилась вот такая странность. Он говорит: «Я советую некоему священнику: зачем нам делить разные направления христианства, там евангелисты, там католики… Пусть, что нас разделяет, пусть разделяет, но есть то, что нас объединяет, есть семь таинств, скажем, или что-то другое, давайте в этом будем едины. Там, где мы едины, останемся едиными, чтобы не видеть друг в друге врага». Но они так объясняли ему это разделение. «Мы не может этого делать, — сказали они, — ибо нам, начиная с Никейского собора, завещали, чтобы так держаться, и мы должны уважать наших предков».

И Толстой делает вывод: получается, не вера главное, а уважение к предкам. А в уважении к предкам нет истины, то есть, нет религиозной истины. А истина в другом, и эту истину трогать не хотят, ибо тем самым будет некое опровержение того, что нам досталось от предков, скажем, от разных Вселенских соборов или от разных религиозных догматов.

Отсюда, повторяю, весь трагизм Толстого. Его отлучают от церкви, его книги сжигают. Когда он выпустил в 50 экземплярах книгу «В чем моя вера?», то ее конфисковали, прямо из типографии забрали, ему даже ни один экземпляр не достался, — позже он эту книгу в рукописях распространял, — и забрали ее из Москвы в Санкт-Петербург. Но там вместо того, чтобы книгу сжечь, ее забрали читать министры, они ею заинтересовались. И он даже радовался: «Пусть они хоть что-нибудь поймут, пусть прочтут это мое произведение». И, как пишут в неких источниках, ни один из этих экземпляров не пропал, все они хранятся или в частных библиотеках, или же где-то еще. Люди их берегли, даже делали им прекрасные обложки, чтобы сохранились книги о поиске смысла жизни.

Как видите: и Вернадский, и Толстой, находясь уже в зрелом возрасте, устремляют свой взор на свое прошлое, переживают это прошлое странным образом, переживают даже будущее. Может быть и Толстой переживал будущее, ибо он видел сон, которым завершается его «Исповедь». Сон странный. Он лежит на кровати, некие помочи держат его. Ему неуютно, неудобно, и думает, что упадет. И вдруг смотрит вниз и видит бездну. Его охватывает дрожь. Если упасть, то, значит, совсем пропасть. И не знает, что делать. Он в возбуждении, в страхе. И в это время устремляет свой взор ввысь. И вдруг — успокоение. Ибо там он видит некую точку, точнее, чувствует, что есть точка, и та точка не обманет его, будет держать. «Кроме того, из моей головы, — говорит он, — исходит столб, очень надежный столб, у этого столба нет опоры и нет конца. И слышу голос: „Вот видишь, так держись“».

Эти великие люди оборачиваются в очень зрелом возрасте к своему прошлому и там ищут путь в дальнейшее. То есть, задаются вопросом: «Что делать завтра?», и поиск на этот вопрос происходит в прошлом. И именно биография наша, если изучить нашу собственную биографию, может подсказать нам некие подходы к самому себе.

Если мы ищем нашу судьбу, — я перехожу к обобщениям в моих размышлениях, — то мы, в первую очередь, должны кое-что допустить в самом себе. Где искать эту судьбу, точнее, смысл жизни? Искать можно во внешнем мире, как искал Толстой. Находил, ему доставались и деньги, и хорошие кушанья, как он говорит, и женщины, и богемная жизнь, и слава, и все остальное, — все доставалось. Жизнь была прекрасна для него. Но зато в этой жизни у него появилась некая беспощадность, некая гордыня, даже чувство зависти, злобы… Вот такие чувства появляются, когда ищет человек смысл жизни вне себя, где-то там, как лотерейный выигрыш. Ищем там, как будто это есть судьба, это есть смысл жизни. И внешний мир снабжает нашу будущность.

Но есть другой путь: искать смысл жизни в некой внутренней чаше или в неком таинстве, как говорит Толстой. Есть в нас некая тайна, и там мы должны искать смысл жизни. Итак, или внутри нас или вне нас. В первую очередь, мы должны в этом определиться. Человек должен сам определиться в этом: «А где мне искать? В себе или вне себя?»

В этом никто не поможет вам, мои советы вам не помогут, ничьи советы не помогут. У вас есть ваше сердце, а в сердце — чувства, а чувствах — знания. У вас есть ваш разум, а в разуме свои предназначения. Все это в вас есть. Это ваше, личное. И поэтому, весь мой рассказ для вас лишь пример: или будете его брать, или же ваш разум, ваше сердце скажет: «Это не для меня», и пройдете мимо.

Я лично глубоко уверен, что смысл жизни не лежит вне нас. Об этом прекрасно размышляет Мамардашвили[31]: «Люди ищут судьбу там, где ее нет, ищут свою судьбу вне самих себя. Тогда как надо искать судьбу именно внутри самого себя. А так как они ищут судьбу там, где ее нет, то они сталкиваются друг с другом, и возникает злоба, зависть, раздражение и все остальное, что так не украшает нас. Именно потому, — повторяет он, — что мы ищем себя там, где мы не находимся. А если ищем в себе, тогда все оборачивается по-другому».

Я выбираю путь для своих обобщений, исходя от Толстого, Вернадского. Можно к этому присовокупить Пушкина и всех высших мыслителей. Все они внутри себя открывали свое призвание, свое предназначение и все остальное.

Хочу подтвердить эту идею мыслями, которые вычитал в Живой Этике. Там сказано: «Люди перед воплощением определяют свою задачу жизни». Перед тем, как мы воплощаемся, каждый из нас определяет свою задачу жизни. Но беда в том, что, воплотившись в тело, люди забывают об этом или редко обращают свой взор на то, что в них изначально заложено. Это я называю миссией, предназначением. Миссия, смысл жизни — это одна суть, даже судьба — то же самое. Значит, это нечто внутри человека уже присутствует.

Там же сказано: «Люди это сознательно выбирают и уже заранее знают, с какими трудностями будут сталкиваться и какую ношу берут на себя». Это будет тяжелая ноша. Кстати, если кто-то уже выбрал, вернее, определил в себе свой смысл жизни, этот смысл жизни сразу порабощает нас. Если я нашел смысл жизни, я уже раб своего смысла жизни, я по-другому уже не могу жить. Или так, или никак. Как у Толстого, или умереть, или найти ответ на вопрос: «А почему, а почему?» Вот такое дело. Это не просто: поиск всегда благое дело. Не нашли сегодня, найдем завтра, послезавтра.

Ниже попытаюсь предложить вам некие советы, которые самому себе дал; возможно, и вам пригодятся в поиске смысла жизни.

А теперь сделаем пару выводов такого рода.

Я открываю себе свой смысл жизни, и что этот смысл жизни делает во мне?

Во-первых, я уже не могу не нести служение. Я уже не работаю. Моя жизнь переходит в служение. Да, я за свою работу получаю зарплату и очень хорошую зарплату, но везде, где бы я ни находился, я просто несу служение, я делаю то, что мне самому и так хочется делать. Это — первое.

Второе, я не в состоянии отойти от этого Пути, я уже становлюсь не человеком, а человеком Пути, как сказал Конфуций. Во мне уже Путь присутствует, осознанный Путь. Я уже не могу, даже если бы и захотел, отойти от этого Пути. Сам Путь меня не отпускает. Если все же я это сделаю, тогда зарождается самое неестественное в человеке — предательство, предательство не только другого, но самого себя. Если же я отхожу от своего Пути, то отхожу от людей, потому что мой Путь нужен вам, каждому. Ваш Путь мне нужен. Если вы нашли свой Путь, то мы не столкнемся друг с другом, никогда не будем вредить друг другу, ибо каждый будет выполнять то, что нужно всем остальным.

Что еще делает смысл жизни? Смысл жизни, если он откроется во мне, то прокладывает предо мной тропинку. В этом потоке жизни у меня уже есть своя тропинка жизни. Правда, вокруг моей жизни много чего происходит. Эта жизнь, эти события жизни или вредят мне, или благоприятствуют, но, тем не менее, я ищу эту тропинку, иду по ней и ищу обходные пути, чтобы не сбиться с тропинки. То есть я облагораживаю свою маленькую тропинку. Можно и по-другому сказать. Я нахожусь в общей жизни, но начинаю облагораживать эту жизнь, исходя из своего смысла жизни.

Кстати, если говорить о самом себе, в гуманной педагогике есть процесс облагораживания того, что есть. Если это авторитарная педагогика, то надо, чтобы она была облагорожена, то есть, чтобы там было больше тепла, больше доброты, больше чуткости, больше уважения, больше сострадания, больше всего этого, чем сейчас есть. Если больше будет, а потом еще больше будет, нарастая, то постепенно будут вытеснены те негативные процессы, которые сейчас происходят в образовании. Постепенно, со временем, ибо революционно, приказами ничего тут не сделаешь. Значит, смысл жизни облагораживает пространство вокруг себя: безобразное, как сказано в источниках, направляет на прекрасное.

А теперь, смысл жизни и счастье. Несет ли смысл жизни человеку счастье? Однозначно об этом сказать нельзя; все зависит от того, что для меня является счастьем. Ибо при исполнении того предназначения, которое во мне, при служении со мной всегда будут происходить сложные трудности, очень многие коллизии. Это будут болезни, предательства и все тому подобное, много чего будет, но если во мне не будет устойчивости, то я не раз стану спрашивать себя — почему я все же выбрал этот путь? Иначе говоря, нельзя утверждать, что смысл жизни делает человека счастливым, что не будет никаких трудностей перед ним. Истинная трудность начинается для меня, для моей личности при выборе смысла жизни. Потому и сказано: «Да здравствуют трудности, мы ими растем».

Из книги «О смысле жизни» Ш.А.Амонашвили

Поделиться с друзьями:

Для того, чтобы отправить Комментарий:
- напишите текст, Ваше имя и эл.адрес
- вращая, совместите картинку внутри кружка с общей картинкой
- и нажмите кнопку "ОТПРАВИТЬ"

Комментариев пока нет... Будьте первым!

Оставить комментарий